Исследователи фольклора  считают, что знакомые нам с детства сюжеты волшебных сказок действительно имеют отношение к древнейшим обрядам и ритуалам. А природа этих древних ритуалов связана с глубинными механизмами формирования символического поведения и образного мышления. Сказки, как и сновидения, в некотором смысле обращаются непосред­ственно к механизмам бессознательного. В этом их большая сила. И в то же время это выразительные, художественные тексты, которые дос­тавляют при чтении эстетическое удовольствие. Сюжеты волшебных сказок странны с точки зрения рационально­го сознания. Действие их происходит в особом пространстве — «в не­котором царстве, в некотором государстве...» и закономерности их не­возможны в привычном мире — в них животные разговаривают, Баба-Яга пытается съесть мальчика, героя можно сварить в котле — и после этого он остается жив... И это рассказывается как ПОДЛИННАЯ ис­тория, а не как сравнение или метафора... То есть существует мир, который функционирует по таким правилам. Отчасти это может быть понято как правила функционирования образных структур бессозна­тельного, либо проявления архетипического плана, но такое объясне­ние всегда оказывается недостаточным и остается некоторая тайна...

То, что образы сказок обращаются одновременно к двум уровням — к уровню сознания и к уровню подсознательного, причем область бессознательного представлена в большей степени, требует интуитив­ного чувства формы или точного знания структуры сюжета сказки при использовании ее в психокоррекционной работе.

С помощью удачной метафоры можно быстро найти способ кор­рекции эмоционального состояния или подсказать содержательный вы­ход из трудной ситуации. Но при неблагоприятном стечении обстоя­тельств парадоксальное или противоречивое сочетание сознаваемых и неосознаваемых смыслов текста сказки может быть источником серь­езной психической травмы или как минимум замешательства у клиен­та Двойственная природа образов и сюжетов сказок (рациональная и архаическая, относящаяся к сфере действия мифологического созна­ния) требует определенных стратегий при выборе сюжета и способе использования этого сюжета.

СТРАТЕГИИ РАБОТЫ СО СКАЗКОЙ

В практической психологии можно встретить несколько способов работы со сказками как с проекцией, в зависимости от того, какие за­дачи ставит перед собой психолог или педагог. Не претендуя на пол­ный обзор всех методов, можно попытаться классифицировать их по целям и задачам. Согласно представлениям автора, разные по жанрам сказки в разной степени подходят для выполнения задачи, поэтому мож­но составить нечто вроде сравнительной таблицы по жанрам сказок и целям проективных занятий со сказками.

1. Использование сказки как метафоры. Текст и образы сказки вы­зывают свободные ассоциации, которые касаются личной психической жизни человека, затем эти метафоры и ассоциации обсуждаются.

2. Рисование по мотивам сказки. Свободные ассоциации проявля­ются в рисунке, дальнейшая работа идет с графическим материалом.

3. «Почему герой так поступил?» —то есть более активная работа с текстом, где обсуждение поведения и мотивов персонажа служит по­водом к обсуждению ценностей и поведения человека. Вводятся оцен­ки и критерии «хорошо» — «плохо».

4. Проигрывание эпизодов сказки. Участие в этих эпизодах дает возможность ребенку или взрослому прочувствовать некоторые эмо­ционально-значимые ситуации и «сыграть» эмоции.

5. Использование сказки как притчи-нравоучения, подсказка с по­мощью метафоры варианта разрешения ситуации

6. Переделка или творческая работа по мотивам сказки. Считает­ся, что такая работа полезна, но в отношении сюжетов «волшебных» сказок она достаточно рискованна

Сказочные сюжеты, которые используются в этих случаях, полез­но разделить на несколько групп. Во-первых, стоит разделить сюжеты на традиционные, с древно­сти бытующие в культуре разных народов, и авторские, то есть сочи­ненные писателями «в стиле» древних фантастических сюжетов (к по­следней группе можно отнести и популярный жанр «фэнтази»). Далее речь пойдет именно о древних сюжетах и историях, общих для разных стран. Существенно, что нельзя говорить о специфических «русских народных» или «китайских» сказках; «сказочный фонд» мировой куль­туры един, есть, например, «Золушка» французская, уральская и ки­тайская... Правда, исследователям известно, что именно в России сохранились наиболее древние сюжеты сказок в их первозданном виде, и в этом смысле отечественная культура уникальна.

Авторские сказки удобны для работы с ассоциативным материа­лом, но существенный недостаток их в том, что авторские сюжеты не­сут на себе след личного психологического (невротического) конфликта автора. Например, Андерсен, сочиняя сказку (по мотивам народных сказок) «Дикие Лебеди» в финале, когда Братья-Принцы обретают бла­годаря усилиям Сестры из заколдованных лебедей обратно человече­ский облик, оставляет у Младшего Брата настоящее лебединое крыло. Какая женщина согласилась бы иметь мужа с таким крылом вместо левой руки? Могли бы быть проблемы... Для автора лебединое крыло символизировало поэтическую нату­ру Младшего Брата, но по существу это изменение финала сказки на­рушило правильность древнего сюжета... Еще более парадоксальна в этом смысле «Русалочка». В этом сю­жете сочетаются две разных формы развития отношений между ми­ром людей и миром волшебных существ. Первая форма — история о девушке, которая преодолевает трудности и достигает возможности соединиться с возлюбленным, вторая история — о том, что любовь земного человека и существа иного мира опасна для человека, и вол­шебное существо может его при определенных условиях погубить или покинуть. «Сложение» двух форм в один сюжет приводит к парадоксу и вызывает ощущение особой значимости и «незавершенности» про­исходящего. Очень часто дети пытаются «переделать» сюжет... или мучительно переживают его, так как он действительно безысходен.

Поэтому использование метафор и образов из авторских сюжетов для помощи клиенту несколько рискованно — можно адресовать под­сознанию незапланированное или деструктивное сообщение. (Например, в той же «Русалочке» отчетливо представлены страхи в сфере сексуальности: героиня испытывает мучительную боль в но­гах, находясь рядом с любимым...) Продолжая классификацию, народные сказки тоже необходимо раз­делить на несколько групп; такое разделение сюжетов может подска­зать, какие из них наиболее удобны для перечисленных выше мето­дов:

1. Бытовые сказки, сказки-басни, истории о жизни. Например, «Ли­са и Журавель».

2. Сказки-загадки, истории на сообразительность, истории о хит­рецах.

3. Сказки-басни, поясняющие какую-либо ситуацию или мораль­ную норму.

4. Притчи — истории о мудрых людях или о занимательных ситуа­циях.

5. Сказки о животных (иногда они оказываются в разделе басен).

6. Мифологические сюжеты, в том числе истории про героев.

7. Волшебные сказки («Гуси-лебеди», «Крошечка-Хаврошечка», «Золушка»).

Волшебные сказки наиболее задевают воображение и остаются в памяти с детства на всю жизнь. Именно в сюжетах «ВОЛШЕБНЫХ» сказок наиболее устойчиво сохраняются воспоминания о древних ри­туалах и тайнах мира. Некоторые гениальные писатели интуитивно чувствовали эту тай­ну и их «сказки» воспроизводили «подлинность» формы. В русской культуре это Пушкин и Ершов, во Франции — Шарль Перро. Наиболее удобны для проекций обыденного психологического ма­териала басни, бытовые истории. Чем более иррациональный матери­ал, то есть, чем ближе текст к волшебной сказке — тем более сложные связи устанавливаются между индивидуальным опытом и архетипическим (трансперсональным, общим для всех людей) опытом. Именно здесь начинает проявляться возможный конфликт между индивидуальным пониманием того, как нужно жить, и универсальным глубинным опытом. Глубинный опыт—опирающийся на ритуалы — относится к уровню мифологического сознания.

НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО И ТЕЛЕСНОГО ОПЫТА, ПРОЯВЛЯЮЩИЕСЯ В ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ЭКСПЕРИМЕНТАХ С ВОЛШЕБНЫМИ И НАРОДНЫМИ СКАЗКАМИ

Для того, чтобы лучше понять психические механизмы воздейст­вия волшебной сказки на человека, можно обратиться к эксперимен­тальному материалу психотерапевтических семинаров, проводившихся на материале волшебных народных сказок. В этом материале наблюдается определенная систематичность, ко­торую можно использовать как для диагностических целей, в рамках проективного подхода, так и для планирования психокоррекционного либо педагогического вмешательства. Некоторые из этих тенденции, по мнению автора, служат достаточно серьезным основанием для вве­дения ограничений при использовании традиционных сюжетов в вос­питательной и психокоррекционной работе. Эти ограничения можно свести к общему требованию: при использовании традиционного сю­жета во избежание получения противоречивых и запутывающих ре­зультатов необходимо знать правила его организации и основные «энер­гетически насыщенные» точки.

Наиболее выражены следующие тенденции:

1. Повторяемость телесных проекций. В определенных местах сю­жета при работе с разными группами у участников возникали сходные комплексы телесных ощущений при идентификации с образами и сход­ные тенденции в «знании» смысла и значения образов. Телесные ощу­щения в этих случаях весьма интенсивны и «подсказывают» опреде­ленные виды движений и поведения «персонажа» и развитие его от­ношений с другими образами. Этот механизм работает таким образом, как если бы образы сказки напрямую вызывали резонанс определен­ных повторяющихся психофизиологических структур человеческого организма, а сюжет сказки —то есть цепочка сменяющихся «событий» — представляли собой некоторый «стандартный» для человеческой психики (для человеческого организма в целом, на психофизиологи­ческом уровне), способ взаимодействия этих структур и их регуляции. Причем этот же сюжет, понимаемый на сознательном «рациональном» плане, по аналогии с нормами и правилами социальной жизни, не все­гда соответствует схеме организации на глубинном плане.

2. Использование текстов волшебных сказок как проективного ма­териала позволяет дальше работать с личными «проблемами» участ­ников, не называя их, оставаясь только в рамках материала сказки.

Чтобы вызвать эмоциональный резонанс, можно прочитать текст сказки и попросить отметить места, которые вызвали сильные чувст­ва, после этого этот эпизод сказки используется как метафора. Такая работа со «стандартной» метафорой отличается от спонтанно возни­кающей метафоры тем, что развитие сюжета заранее предопределено:

ведь сказка хорошо известна. Работа может быть сосредоточена на том напряжении или негативных эмоциях, которое мешает принять дан­ный сюжет целиком, вызывая сильное сопротивление. Завершением работы в эксперименте считалось такое состояние, когда человек мог последовательно вчувствоваться во все трансформации сюжета, не ис­пытывая фрустрации, то есть вступить в контакт со своими эмоциями в том числе на тех «участках» сюжета, которые раньше вызывали на­пряжение и чувство отторжения, протеста. Такая директивная проработка на «глубинном» уровне образов, вы­зывавших негативные эмоции, приводила к реорганизации системы контактов с миром и влияла на течение психосоматических заболева­ний. Работа проходила только на плане образов, и «инсайты» не свя­зывались с социальным личностным опытом.

3. Наиболее специфичным оказался опыт работы с замешательст­вом и сопровождающим его иррациональным переживанием ужаса и беспомощности. Значительная часть «отталкивающих» или раздражаю­щих эпизодов сказок, а также тех, которые первоначально кажутся «пло­хими» по моральным соображениям, в глубине содержат опыт заме­шательства, то есть, на бытовом языке, чувство растерянности, когда человек мог бы сказать: «я не знаю, что делать и что чувствовать...» или «мало ли что может случиться...» Это соответствует травматиче­ским элементам раннего детского опыта или серьезным переживани­ям психических травм у взрослых людей. Проработка такого опыта в символической форме соответствует, по-видимому, формированию на­выка адаптивного эмоционального поведения. Наиболее последова­тельно это проявляется в «жестоких» сюжетах, в которых есть тема проглатывания, разрубания на части и так далее.

4. На глубинном уровне символические системы образов сказок пе­реживаются как весьма строго организованные. То, что на уровне лич­ных проекций кажется случайным и пригодным для экспериментиро­вания и рекомбинирования, на глубинном уровне строго связано через преемственность и взаимозависимость телесных, двигательных про­грамм. Поэтому рекомбинирование может приводить к замешательст­ву и снижению энергетического потенциала (на уровне текста сказки это означает, что если Волк съедает Красную Шапочку — то и должен съесть, без злости или обиды, а если как-то изменить ситуацию, то на социальном плане это может быть более приемлемо, зато на глубин­ном — разрушительно). Эти соображения актуальны при использова­нии вольных переделок сказок в работе с детьми, которые чаще всего делаются с лучшими намерениями в сказках с «жесткими» сюжетами.

5. На глубинном уровне исчезают моральные мотивировки и эмо­циональные паттерны поведения. Например, оценки: «хороший»-«плохой», «нравится»-«не нравится». Некоторые сюжеты — например, про Мачеху и Падчерицу, провоцируют при обсуждении их на «рациональ­ном» или «социальном» плане разделение героинь на Прилежную и Лентяйку. Такое исследование моральных отношении персонажей за­путывают символическую систему сказки. Например, получается, что гибнет девочка, одновременно и Ленивая и Любимая матерью. (Сюжет, кстати, был проанализирован Беттельхеймом). При погружении на чувственном плане в мир образов волшебной сказки на первом плане оказывается «необходимость», связанная с глу­бинным механизмом переживания соответствующей метафоры, или с ее «смыслом»

6. Создается впечатление, что некоторые сюжеты удивительным образом воспроизводят типы переживаний человека при прохождении возрастных кризисов (конфликтов) по Э. Эриксону и содержат своего рода символические «подсказки» для более благополучного «правиль­ного» (с точки зрения культурной традиции) прохождения этих кризи­сов.

МЕХАНИЗМЫ ВОЗДЕЙСТВИЯ ВОЛШЕБНЫХ СКАЗОК

Волшебные сказки описывают глубинный человеческий опыт про­хождения эмоциональных кризисов и преодоления страха. Они выпол­няют ту же функцию, которую в древности выполняли ритуалы — то есть, дают человеку опору в условиях неопределенного эмоциональ­ного опыта и подготавливают его к кризисным переживаниям. Ритуалы излучаются антропологами и этнографами, и достаточно хорошо описаны для некоторых архаических культур. При всей экзо­тике ритуальных форм поражает единообразие и универсальность ос­новных структур ритуала. Сущность и форма ритуала более доступна европейцам не в непосредственной форме, но в виде текстов волшеб­ных сказок. Известно, что сказки этих циклов появляются, когда пере­стают выполняться основные формы ритуала. В литературе встречаются две противоположные «гипотезы» от­носительно происхождения ритуалов и сходства их основных культурных элементов в разных культурах. Первая — существовал некоторый древний источник, так сказать, ПРА-РИТУАЛ, который распространился по всей земле.

Второй — существует некоторая более простая универсальная общечеловеческая структура, которая обеспечивает воспроизведение сходных систем образов. Если искать такую структуру, то это в значи­тельной степени будет непосредственный телесный опыт, особенно первого года жизни, возрастные психофизиологические кризисы. Так как механизмы подсознательного воздействия сказки действительно лежит на глубин­ном, до-личностном уровне, любое точное обращение к этим механиз­мом должно будить и активизировать мощнейшие физиологические механизмы, в том числе те, которые отвечают за адаптацию человека к стрессу. Сюжет волшебной сказки соединяет в себе образы, которые обеспечивают доступ к этим механизмам.

Каждая из известных волшебных сказок содержит свой «ключ», то есть информацию о типе дезадаптации и способе проживания опреде­ленного кризиса. К сожалению, теоретические идеи Юнга об архети­пах не дают достаточно четкого ответа на вопрос о том, как именно выбирать сюжеты и значимые элементы этих сюжетов.

В течение нескольких лет автор проводил экспериментальный се­минар, посвященный исследованию глубинного восприятия сюжетов сказок людьми, находящимися в состоянии кризиса или дезадаптации. Это исследование показало, что основные сюжеты касаются пре­жде всего темы кризисов раннего детского возраста и связаны с темой базового доверия к жизни и переработкой символических страхов. Например, тема «Красной Шапочки» — тема преодоления страха поглощения, а «Крошечка-Хаврошечка» — работа со страхом смер­ти... Когда ребенок слушает сказку — он исподволь репетирует, трени­рует свою способность в будущем проходить через кризис.

«ЕСТЬ ЛИ ОБРАЗ, КОТОРЫЙ НЕ ЯВЛЯЛСЯ БЫ АРХЕТИПИЧЕСКИМ?»

В практической психологии широко распространено использова­ние сказок как ПРОЕКТИВНОГО материала. Действительно, когда че­ловек вспоминает образы знакомых с детства сказок, это сразу вызы­вает эмоциональный отклик, и кажется, что легко найти многозначи­тельные параллели в собственной жизни или в жизни общества, кото­рые «разбужены» этой сказкой.

« Жили-были дед да баба, и была у них курочка ряба... Снесла курочка яичко, да не простое, а золотое. Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила. Мышка бежала, хвостиком махнула — яичко-то и разбилось. Плачет дед, плачет баба, и говорит им Курочка-Ряба: «Снесу я вам яичко не золотое, а простое...» Читатель может сам по­пробовать ответить на следующий вопрос: «Что значит для вас сейчас эта сказка, какой смысл в том, что золотое яичко разбилось...» И в качестве психологической параллели автору вспоминается один эпи­зод из работы группы личностного роста. Участник, работая с мета­форой, говорит другому участнику: «Я не могу принять тебя, твою по­мощь в качестве ЗОЛОТОГО ОСОБОГО (волшебного) яблока... Я хо­чу, чтобы это было обыкновенное, ПОНЯТНОЕ МНЕ яблоко, и тогда я готов взять его...»

2. Вообще полярность ПРОСТОЕ-ЗОЛОТОЕ — не такая уж про­стая в нашей культуре... И то общее, что каждый найдет в ответе на простые вопросы, будет отсылать к архетипическому уровню семан­тики.

Итак, что же происходит, когда человек воспринимает сказку? Счи­тается, что «психологический ответ» приходит с трех разных по глу­бине уровней, это приблизительно соответствует схеме работы с сим­волическими сновидениями в Юнгианском подходе.

Первый Уровень: События сказки задевают эмоции, герои и их от­ношения между собой «проецируются» на обыденную жизнь, ситуа­ция кажется похожей и узнаваемой «по ассоциации».

Второй Уровень: Сказка напоминает о важных социальных и мо­ральных нормах, в жизни, в отношениях между людьми, в том, что такое «хорошо» и «плохо».